?

Log in

No account? Create an account
Nikon

aptsvet


Записки аэронавта

Свободу Pussy Riot!


Entries by category: литература

Правила ходьбы по газонам
Моральный кодекс гостя: не переходи на личности, не груби остальным участникам дискурса, не упрекай ближнего в нелюбви к родинам и не распинайся в преданности собственной - тебя здесь не поймут.
Охотников добрать себе до тысячи просят не беспокоиться, за рекордами я не гонюсь, а лента и без того обширна. Извещения о приходе или уходе френдов отключены - обратить на себя внимание можно толковым замечанием.
Отзывов на стихи, кроме добровольных и по собственной инициативе, я не даю. Предисловий к книгам не пишу, каковы бы ни были прецеденты в прошлом.
На коментах нефрендов стоит капча.

From FB
Nikon
aptsvet
Кто уже закончил читать «Три товарища» Ремарка, могут приступать к «Чуме» Камю. А потом летние каникулы.

Гийом Аполлинер, "Зона"
Nikon
aptsvet
Наконец этот древний мир тебе больше не по нутру

О Эйфелева башня с блеющим стадом мостов поутру

Тебе уже под завязку римский и греческий быт

Здесь даже автомобили имеют античный вид
И лишь одна религия в новой роли
Остается простой как ангары на летном поле

В Европе лишь христианство шагает в ногу с датой
Ты современнее всех европейцев папа Пий X
А вот ты под надзором окон скажи какой тебе стыд
Мешает в церковь войти исповедаться не велит
Ты читаешь проспекты каталоги афиши поющие в вышине
Вот где поэзия утра а для прозы газеты вполне
Чтиво за 25 сантимов детективная интрижка
Портреты великих людей тысяча и одна книжка

С утра я видел красивую улицу чье имя запомнить не смог
Новую полную солнцем как звуком яркий рожок
Директора работяги красотки-стенографистки всегда
Четырежды в день по будням проходят туда-сюда
С утра троекратно сирена стон испускает свой
К полудню сердитый колокол лает над головой
Там щиты рекламы настенных плакатов стаи
Вывески и объявления щебечут как попугаи
Всех прочих мне эта фабричная прелесть ближе
Между Омон-Тьевилль и авеню де Терн в Париже

Вот юная улица и ты здесь дитя опять
В синее с белым тебя одевает мать
Ты набожен и с Рене Дализом дружком до гроба
Вы без ума от церковных обрядов оба
В девять синеет газ и из школьной спальни прочь
Вы крадетесь в часовню чтобы молиться всю ночь
Пока в аметистовой нише что так дорога и чиста
Вечно вращается пламенеющий нимб Христа
Это прекрасная лилия которой мы так верны
Это рыжеволосый факел и ветры ему не вредны
Это бледный и алый сын скорбящей жены
Это дерево на которое все молитвы водружены
Это звезда о шести концах
Это Бог умерший в пятницу в воскресенье восставший прах
Почище любого пилота в небо поднявшийся гордо
Держатель по высоте мирового рекорда

Зеница Христова ока
Двадцатый питомец столетий он к делу подходит любя
И в нынешнем птицей как Иисус в небо возносит себя
И дьяволы глянут из адской бездны меж ними молва
Что он подражает полету Симона Волхва
Кричат что раз летит значит летун и баста
Ангелы крутят сальто вокруг молодца-гимнаста
Икар Енох Илия Аполлоний из Тианы
Наперебой парят у первого аэроплана
Порой уступая места причащенным в текущем порядке
Всплывающим вверх священникам когда возносят облатки
Но вот не смежая крыльев садится самолет
И миллионом ласточек пульсирует небосвод
Следом вороны соколы и совы в птичью гурьбу
Из Африки прибыли ибисы фламинго и марабу
Птица Рух чью славу певцы облекли в слова
В когтях ее череп Адама первая голова
Орел из-за горизонта летит испуская крик
Из Нового Света колибри чьих крыльев размах невелик
Изящный и однокрылый пиги за ней из Китая
Что сбивается в пары только так и летая
Голубок непорочного духа в его оперенье простом
Птица-лира павлин с его глазастым хвостом
Феникс который в костре порождает сам себя
Заволакивает окрестность раскаленной золой слепя
Сирены покинув свои опасные проливы
С песней втроем за ними в строю торопливы
Все вместе орел и феникс с пиги полукрылатым
Братаются с летательным аппаратом

Вот ты шагаешь в Париже один и толпа кругом
По сторонам табуны автобусов изрыгают гром
Тоска по любви словно на горле струна
Как будто любовь тебе больше не суждена
В прежние времена ты скрылся бы в монастыре в скиту
Чувствуешь со стыдом как молитва течет во рту
Пышет адским огнем твоя насмешка над ней
Искрами смеха вызолочен задник жизни твоей
Словно в темном музее висящее полотно
Ты подходишь не раз вглядеться в это окно

Ты сегодня идешь по Парижу среди женщин в крови и ты
Простился бы с этой памятью это был закат красоты

Непорочная дева из пламени на меня взирала в Шартре
В крови Святейшего Сердца я утопал на Монмартре
Благословенных слов меня изнуряет звук
Любовь поразила меня как постыдный недуг
И образ который в тебе отнимает сон и покой
Он минует но он неразлучен с тобой

Ты теперь в Средиземноморье на берегу
Где лимонный цвет круглый год поднимает пургу
Ты в лодке с друзьями прогулка садись и греби
Один из Ниццы другой из Мантоны двое из Ла Турби
Мы наблюдаем с опаской осьминогов из глубины
И рыбы образ Спасителя в подводных чащах видны

Ты в пражском предместье в гостинице с садом
Ты полон радости и роза на столике рядом
И готов вместо того чтобы писать свою прозу
Следить за бронзовкой забравшейся в розу
В стеклах Святого Вита с испугом свой лик уловил
Ты был бы рад умереть в день когда ты там был
Словно Лазарь возник застигнутый днем восстав из земли
В еврейском квартале стрелки часов назад поползли
И ты движешься тоже по жизни тихо назад
На Градчаны взбираясь вслушиваясь в закат
Под песни которые в чешских тавернах поют

А теперь ты в Марселе среди множества дынных груд

Вот ты в Кобленце в отеле «Гигант»

Вот ты в Риме сидящий под мушмулой

Ты в Амстердаме с девушкой которую считаешь красивой но она дурна
За студента из Лейдена собирается выйти она
Здесь сдаются комнаты в латинской Cubicula locanda
Я там помню провел три дня и был еще в Гауде правда

Ты в Париже твое дело рассматривается в суде
Ты преступник и арестант на хлебе и воде

Ты прошел немало веселых и грустных дорог
Прежде чем в старости и во лжи убедиться смог
Ты влюблялся в двадцать и в тридцать порой
Я прожил жизнь дурака и юность моя за горой

Ты не смеешь смотреть себе на руки и готов разрыдаться
Над тобой над той кого люблю и чего бы могла испугаться

Со слезами в глазах ты смотришь на беженцев и отщепенцев
Они верят в Бога и молятся матери нянчат младенцев
В Сен-Лазаре их запахом полнится зал ожидания
Они верят в свою звезду словно волхвы из Писания
Они верят в возможность заработка в Аргентине
В возвращенье на родину с новым счастьем отныне
Вот семья проносит красный плед как ты несешь свое сердце
Этот плед и наши мечты одинаково невозможны
Иные из эмигрантов остаются здесь и мир их
На де Розье или дез Экуфф и в других подобных дырах
Я их часто встречаю вечерами выходящих подышать
Далеко не отходят словно шахматные фигуры
В основном евреи их жены в париках всегда
Сидят в глубине своих лавочек бескровные словно вода

Ты стоишь за цинковой стойкой в поганом баре
Кофе пьешь за два су между погрязшими в этом кошмаре

Ты ночью сидишь в огромном ресторане

Эти женщины вовсе не злы просто жили мучась
Но и худшая из уродин отравила любовнику участь

Она дочь полицейского сержанта из Жерси

Ее рук я не видел но они в трещинах и жестки

Я питаю огромную жалость к складкам ее живота

Мне унизительно видеть как смех кривит рот бедной девушки

Ты один наступает утро
Молочницы позвякивают бидонами на улицах

Ночь удаляется как прекрасная метиска
Как коварная Фердин или медлительная Лия

Глоток алкоголя горит у тебя в крови
Ты опустошаешь жизнь как eau-de-vie

Ты движешься к дому к Отейлю пешком
Спать среди фетишей Океании или Гвинеи

Существуют другие формы Христа и другие веры
Малые формы Христа усеченной надежды и меры

Прощай прощай

Солнце перерезано горло

Оригинал

Гийом Аполлинер, "Мост Мирабо"
Nikon
aptsvet
Под мостом Мирабо Сена плывет на воле
И наша любовь
Вспомнить об этом что ли
Радость всегда наступала после боли

Ночь приходи бейте часы и пусть
Дни проносятся мимо я остаюсь

Рука в руке и лицо к лицу
Покуда внизу
Мост наших рук близок к концу
Волны под вечным взглядом подобны свинцу

Ночь приходи бейте часы и пусть
Дни проносятся мимо я остаюсь

Проходит любовь как вода
Проходит любовь
Как медленна жизнь иногда
И даже Надежда над ней грозовая гряда

Ночь приходи бейте часы и пусть
Дни проносятся мимо я остаюсь

Проходят дни и неделям смена
Ни время уже
Ни любовь не вернуть все пена
Под мостом Мирабо струится Сена

Ночь приходи бейте часы и пусть
Дни проносятся мимо я остаюсь

царская прогулка
Nikon
aptsvet
государь выезжает на площади и в сады
в орденах до бровей и гвардейском прикиде свежем
благодарные русские рыбы из невской воды
с кружевными платочками в лапках вслед за кортежем
остальная растительность истово вдоль реки
рукотворцы христа спасителя и транссиба
на мышах от юдашкина форменные армяки
из которых летучим конкретное всем спасибо
троекратную рявкнут осанну и вся недолга
и монарх моноклем сверкнет молодца ребята
в золотой портупее за ним товарищ яга
и товарищ кощей и другие светила сената
но увы за кустом нигилист все устои прочь
мечет мину в царя и мир покрывает ночь

государь громоздится в пролетку в повторный раз
сплошь титаном обшит чтобы публика не шалила
у него храповые колесики вместо глаз
и нога наотлет где сорвало шпонку шарнира
креатив обрастает лайками первый нах
в каждом горле ура и во всякую пасть по водке
уцелевшей ногой государь привстал в стременах
впрочем вру ради рифмы зачем стремена пролетке
ход истории выправлен время не вон из рук
все как встарь на валдае и подданные поддаты
но опять этой адской машинки внезапный звук
ордена в окрошку в багровый кисель солдаты
мы по пояс из грунта ботвой трудовой народ
нас мутит от восторга а многих почтительно рвет

состоим под надзором карательного полка
эту честь получали от власти уже не раз мы
государь в голове он лишь дерзкий проект пока
но алмазные зубы верняк и глаза из плазмы
фоторобот в пролетке в задумчивых тучах чело
а с запятков стреляет очами народный отчим
по обочинам где бы орде обустроить чего
обустроим блядь чтобы блядь неповадно прочим
то ли регент в брегете милорд иглы и яйца
то ли мать героина чья вечность метла и ступа
вот кому посвятим в промежутке наши сердца
и другие органы не покладая трупа
с ними космос наш как бы ни был далек и мглист
в чистом поле куст за кустом стоит нигилист

элегия о раковине
Nikon
aptsvet
мы собирали раковины на
жемчужном побережье океана
из них мое внимание одна
изяществом сугубым приковала

я знал что в ней существовал червяк
он по линнею был моллюском то есть
но сдох и лучше так как он чем так
как мы закончить жизненную повесть

я грустно осмотрел свои штаны
и выразился на чистейшем русском
сообразив что судьбы не равны
и в ящик веселей сыграть моллюском

поскольку в светлом будущем никто
в своем уме палеонтолог даже
не примется в песке искать пальто
не станет собирать штанов на пляже

пусть червяка не вспомнит ни один
но кто несокрушимую как атом
обдует и положит на камин
подержанную челюсть с имплантатом

ты скажешь селяви но лучше б ты
молчала в тряпочку наступит утро
ни геометрии ни перламутра
от нашей не останется тщеты

смерть бахметьева
Nikon
aptsvet
в последнюю декаду декабря
бахметьев умерев или умря
уютно тлел в положенной могиле
злокачественный рак его убил
не то чтобы он позу полюбил
но прежние досуги не манили

бахметьев мог бы вспомнить будь он жив
останки в гроб еще не уложив
о росте цен и брошенной квартире
а житель бестолковый аноним
роился на поверхности над ним
где эти цены плача но платили

бахметьев был не он и не она
и разве есть у мертвых имена
из организма собственного вынут
он мог бы вспомнить как там дочь и зять
и свой диагноз захотеть узнать
но мертвые диагноза не имут

так рассуждал бы он под шум дерев
умря или возможно умерев
когда бы тот язык который слово
отныне мозгу не был незнаком
совместно с тем телесным языком
который сгнив не отрастает снова

он истлевал и честно был никем
не ел паштет не пил шато д'икем
ни ангелов ни стиксовой ехидны
он не страдал свой уинстон не куря
в последнюю декаду декабря
в стране где декабри не очевидны

любимая взгляни вот так и мы
внутри имея чувства и умы
уляжемся со следующей группой
не шевеля конечностями рук
и будем впредь ни дерево ни жук
ни даже анонимный житель глупый

Цитируем правильно
Nikon
aptsvet
Алексей Цветков убежден, что в русской поэзии нет корпуса хорошего верлибра. Отдельные удачные опыты (Кузмин, Лимонов) погоды не делают, поскольку свободный стих не соприроден поэзии русского языка.

Первая фраза - действительно мои слова. А вот последняя не только мне не принадлежит, но я даже не очень понимаю, что она значит.

Что читают в метро
Nikon
aptsvet
Под метро я имею в виду конечно наш ньюйоркский сабвей. Я уже живу здесь достаточно долго, чтобы подбить какие-то итоги. Вместе с тем это, судя по всему, одно из последних таких наблюдений, потому что киндл побеждает, уже примерно половина чтения в метро (я не считаю, конечно, газеты и всякие методички) приходится на киндл, и разглядеть, что там внутри, не получается.
Итак, вот три книги, которые не имеют конкурентов, вернее четыре: чаще всего у нас в метро читают Библию, Коран или Айн Рэнд - у последней либо Fountainhead, либо Atlas Shrugged.
Из прочего бульварная литература занимает примерно половину - гораздо меньше, чем я бы предположил априори. Довольно часто евреи ортодоксального вида держат в руках молитвенники, но их я к книгам не отношу - возможно, надо тогда исключить и Коран, потому что его тоже читают обычно в ритуальных целях. А вчера видел одного, который читал Талмуд, я понял по формату страницы, а на противоположной был английский текст, видимо разъяснительный, а может перевод, и он водил пальцем то по одной странице, то по второй. Встречал также немало русских классиков, в первую очередь Достоевского и Толстого по-английски. Как я уже писал когда-то, видел пожилого человека, который читал собрание стихотворений Сильвии Платт, подряд, от начала к концу, других стихов не видел. Довольно часто попадаются Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл, тут надо иметь в виду, что в Нью-Йорке много университетов.
Отдельный контингент читателей составляют китайцы, которых здесь довольно много. Они обычно читают по-китайски - может быть тоже Достоевского или Оруэлла, но понять трудно. Вчера сидел рядом с женщиной, читавшей киндл, я заглянул, но там было по-гречески.
Русских тоже много, но они как раз почти все без исключения (испаноязычные тоже) читают бульварное, явно проходящее уже через третьи руки, с обычными в этом жанре психоделическими обложками. Один раз, впрочем, по дороге на Брайтон, видел парнишку, у которого был учебник с упражнениями по древнегреческому.
Tags:

разрыв
Nikon
aptsvet
он долго жил но стержень в нем погас
и под конец когда сошла былая
молва не помнил за кого из нас
он прежде принимал себя пылая
забыл кого из нас считал собой
когда самих почти следы простыли
оставшись в темноте пускай рябой
от редких дыр с их звездами простыми
еще надеждой тешили врачи
но для слепых с кем свет искал сквитаться
он больше не был той свечой в ночи
на чей огонь имело смысл слетаться

есть только эти мы каких-нибудь
других нельзя и как из плена игорь
единственный искал на волю путь
ему из нас остался узкий выбор
из связки извлеченное звено
исконной славы копия сырая
он жил когда все сгинули давно
с оригиналом сходства не сверяя
но неспособный ни к какой иной
телесной форме к плавникам и перьям
и если был как уверяли мной
мне от него верней отречься первым

рапорт
Nikon
aptsvet
на приморской где кафельные дома
уверяли что игорь сошел с ума
что мозги мол высохли на корню
и внезапно игорь понес хуйню
о пришельцах которые среди нас
для гипноза газом туманят глаз
сами ящеры по природе
и его родня увезла в село
я и видел его только раз всего
он тогда был нормальный вроде

увезли и ладушки снят вопрос
но хуйня которую игорь нес
все сочилась исподволь из села
вот ведь блядь некстати судьба свела
не моя ли в этом милорд вина
хоть и крепок газ но иным видна
вдоль хребта пила и трезубец
на хвосте шизофреники наравне
со шпионами как бы не обо мне
на приморской бубнил безумец

я вину милорд искуплю свою
я до блеска вычищу чешую
и в броне нефритовой до бровей
выйду в сумерки с бритвой на их бродвей
у кого реле развело в груди
на любого паяльник найдем поди
только газу погуще дайте
если надо пешком до села дойду
им не снилось даже в каком аду
навсегда поселил их данте

не над ними ли мы поглумились всласть
всю советскую им отмеряли власть
хоть ослаб каркас но фундамент тверд
этот игорь в графе у меня милорд
чтоб мне в топке урановым пнем гореть
мы хуйни от него не услышим впредь
некролог ему мелкой версткой
с остальными справимся к январю
я ведь знаю милорд о чем говорю
я давно живу на приморской